Влажное весеннее утро. В палисаднике, там, где в течение дня было прохладнее всего, ещё лежал грязно-серый снег с торчащими из талых горок прошлогодними листьями, мелкими веточками и случайной бутылочной пробкой. Сквозь черную почву, пахнувшую почему-то грибами, уже пробивались свежие ростки, а рядом с калиткой, если низко-низко наклониться или присесть на корточки, можно было заметить двух суетливых муравьев, зачем-то отбившихся от своей трудолюбивой кучки, уже проснувшейся и начинавшей организованные весенние порядки. За забором перекрикивались две соседки, затеявшие, судя по возгласам “петушиные бои” из-за какой-то мелочи. Пройдя немного по дорожке, ведущей на скотный двор за огромными железными воротами, красными от ржавчины можно было посмотреть на невысокие вишневые деревья с набухшими почками, в которых все ещё дремали свернувшись и тесно прижавшись друг к другу маленькие липкие листочки. За воротами копошились куры, блеяла овца и озабоченно похрюкивали три поросенка. За вторыми воротами глазам открывалось огромное пространство полей, прорезаемое вдали серыми линиями лесополос. Обоняние сладко волновало и томило обилие запахов, прежде скованных морозом, а теперь освобождавшихся постепенно из своего зимнего плена. На лугу, через дорогу настороженно посматривал старый линялый козел с седой бородой и длинными изогнутыми рогами. Он был привязан к колышку и иногда побрякивал цепью, бродя туда и обратно. Неподалеку от него пасся совсем молоденький пугливый теленок, впервые в своей жизни видевший такое пространство и явно тоскующий по теплому сараю и доброму, пахнущему молоком и навозом коровьему боку.
Девочка выскользнула из дома незаметно, ни о чем не сказав матери, которая все утро почему-то все плакала и молчала. Она любила ходить одна, наблюдать и по-детски серьезно вдумываться во все, что замечала вокруг. Выйдя за ворота, которые тяжело металлически хлопнули, распугав кур, она пошла прямо на зеленевшую свежей травкой лужайку. Дул теплый влажный ветер, теребивший русые непричесанные волосы и девочку охватывало какое-то мучительное восхищение при виде зелени, которой так не хватало глазам, привыкшим за зиму к белизне и серости. Радовал глупышка-теленок, шарахнувшийся в сторону. Козел посмотрел подозрительно и остался неподвижно стоять, не удостоив ее своим козлиным вниманием. Девочка жадно оглядывалась, все казалось ей таким огромным, безграничным и почти безмолвным - только время от времени долетали разрозненные отголоски жизни хутора, оставшегося за спиной, да над головой чирикали ласточки. Вдруг пытливый взгляд обнаружил маленькое восхитительное чудо, при виде которого ребенок задрожал от радости и удивления, словно нашел драгоценный клад. По всей лужайке цвел гусиный лук, привнося в картину веселую солнечную пестроту. Девочка не рвала цветы, ей всегда казалось непонятным, что можно вот так сорвать, унести зачем-то, ведь это как убить…и завянет же быстро. А если оставить, то живой цветок будет долго радоваться. Помнила свое восхищение, когда в прошлом году пошла с соседским мальчишкой далеко-далеко, туда, где всегда паслись коровы, а между ними на лошади быстро, как ветер носился цыган, звонко подхлестывая непослушную или зазевавшуюся, чтобы не отставала от стада. Там, среди сугробов она впервые увидела прозрачную нежность подснежников и застыла, удивляясь такому чуду - ведь холодно же, а он такой маленький, хрупкий и прямо из-под снега…как будто продышал дырочку в снегу и пробился наружу. И помнила свои слезы, когда малчишка стал рвать эти цветы и разрушать увиденную ею гармонию. Но теперь ей нужны были, очень нужны были эти скромные желтенькие цветы. Ей почему-то казалось, что жертвуя собой они чем-то помогут, что-то исправят. И собирая их, девочка гладила стебельки и приговаривала, извиняясь, что отнимает у них право на и без того недолгую жизнь. Вернувшись домой, вся пахнущая весенним ветром и травой, она тихонько прокралась в комнату матери и положила на смятой постели букетик. Потом побежала к отцу, который уже звал ее доить корову. Вернувшись через некоторое время домой, она из любопытства заглянула в спальню. На полу…лежали раздавленные стебли гусиного лука, словно брошенные впопыхах. И пахли. Вдруг девочка почувствовала, что за спиной стоит отец. И не увидела, а именно почувствовала бледность, разливавшуюся по его загорелому усатому лицу. Было тихо. Слишком тихо. И хотелось сделать все, даже напрасно отдать жизнь, как эти раздавленные, никому не нужные цветы, лишь бы эта звенящая тишина кончилась Но она не кончалась…
