Рассказы про осликов и ослов

Było to daleko stąd na pewnej farmie. Któregoś dnia osioł farmera
wpadł do głębokiej studni. Zwierzę krzyczało żałośnie godzinami, podczas gdy farmer zastanawiał się, co zrobić. W końcu farmer zdecydował.
Zwierzę było stare, a studnię i tak trzeba było zasypać. Nie warto było
wyciągać z niej osła. Zwołał wszystkich swoich sąsiadów do pomocy. Wzięli
łopaty i zaczęli zasypywać studnię śmieciami i ziemią. Z początku osioł
zorientował się, co się dzieje i zaczął krzyczeć przerażony. Nagle,
ku zdumieniu wszystkich, osioł uspokoił się. Kilka łopat później farmer
zajrzał do studni. Zdumiał się tym, co zobaczył. Za każdym razem, gdy
kolejna porcja śmieci spadała na ośli grzbiet, ten robił coś
niesamowitego. Otrząsał się i wspinał o krok ku górze. W miarę, jak
sąsiedzi
farmera sypali śmieci i ziemię na zwierzę, ono otrzepywało się i
wspinało o
kolejny krok. Niebawem wszyscy ze zdumieniem zobaczyli, jak osioł
przeskakuje krawędź studni i szczęśliwy, oddala się truchtem! Życie będzie
zasypywać cię śmieciami, każdym rodzajem brudów.
Sposób, aby wydostać się z dołka, to otrząsnąć się i zrobić krok w górę.
Każdy z naszych kłopotów to jeden stopień ku wolności…

Натиг Расул-заде

ПРО ОСЛИКА, ОСЛИКА…

Copyright – «Молодая Гвардия», Москва 1989

Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как с согласия владельца авторских прав.

На островок, находящийся неподалеку, всего лишь в нескольких километрах от одного из диких, каменистых пляжей Апшерона, молодые ребята, полные бездельных сил, посадив в лодку, привезли маленького ослика.

Ослик мирно пасся, пощипывая клочковато росшую несочную траву, и, завидев приближающуюся шумную компанию, доверчиво запрядал ушами, улыбнулся. Один из парней уселся на него, доставая ногами до земли, и ослик покорно прокатил его. Потом сел второй, третий… Ослик молча, безропотно, даже с какой-то непонятной радостью в душе возил этих голосистых, веселых ребят. Он был рад им услужить, был рад, что они обходятся с ним хорошо, не пинают, не обжигают бока хворостиной — до сих пор хозяин ослика, старый, весь высохший сапожник с трясущимися руками, каждое утро ездивший на ослике в свою сапожную мастерскую-будку на краю села и каждый вечер возвращавшийся из тесной и кисло пахнущей кожей мастерской, именно так обходился со своим молчаливым, услужливым другом. Конечно, старику сапожнику даже в голову не могло прийти, что ослик — его друг. Это ослик так думал. И так оно и было.

А потом, когда парни покатались вволю, когда им это надоело, они — у ослика замерло сердце от счастья — они осторожно ввели его в покачивающуюся на воде лодку, сели сами, оттолкнулись и… лодка заскользила по зыбкой, ослепительной глади. Ох, до чего же это было здорово! У ослика даже дух захватило. Он восторженно поводил головой, все пело, ликовало в его душе, вода ласково, тихо плескалась у бортов, солнце слепило, и ослик благодарно косился на своих новых друзей — ведь он впервые катался на лодке по тому синему и огромному, во что боялся заходить выше колен. Правда, поначалу, когда ребята подталкивали его в лодку, он было не на шутку перетрусил, но они, поглаживая, уговаривая, заставили его взойти в лодку, гладили его трясущиеся шею и бока, пока ослик не успокоился, и тогда медленно отплыли от берега. Ослик стоял мордой к носу лодки, и постепенно робость покидала его, он блаженствовал — впервые за свою короткую жизнь возил не он, а его возили. Все было сказочно прекрасным — и это жаркое солнце, и небо, и море, и эта пахнущая чем-то знакомым лодка, и его новые друзья… Нет, нет, прочь сомнения, так можно отправляться только в какую-нибудь сказочную страну, где царит покой и нет никаких хворостин. Но, повернув голову, он увидел стремительно удалявшийся берег, где росла невкусная, жесткая трава, тающий в яркой синеве домик хозяина, и сердце на миг тоскливо сжалось в недобром предчувствии. Хотя это продолжалось очень недолго — короткий миг — и прошло. Потому, что рядом были друзья, ласково поглаживавшие его по спине, горячей от солнца. Конечно же, ребята в лодке думали совсем не так. Это ослик думал, что рядом друзья.

Ребята причалили к маленькому островку, осторожно высадили ослика, вылезли сами, привязали лодку к большому камню у воды и на время забыли об ослике, занимаясь своими делами — разворачивали привезенную с собою закуску,устанавливали на газетах, расстеленных на земле, стаканы и бутылки.

И ослик почти забыл о них, резвясь на лужайке, бегая по островку из конца в конец, прыгая от переполнявшей его радости, избытка воли и раздолья. А какая тут была трава! Высокая, сочная, крепкая, трава стояла, как длинный ворс на щетке, который однажды по ошибке ослик попробовал, получив за это крепкий пинок от старика сапожника. Старик красил дверь своего домика в зеленый цвет и, забыв помыть щетку, прислонил ее к двери, а ослик возьми да попробуй… Фу, какая гадость! Он до сих пор помнит сковавший рот мерзкий вкус и запах.

Но трава на островке была, конечно, не чета зеленой щетке — ослик так и припал к ней своими мягкими, шелковистыми губами.

Ребята вдруг заговорили громче, стали кричать, размахивать руками, швырять в воду бутылки, в ослика — объедки и вдруг внезапно, в один миг собрались, сели в лодку и отплыли от островка. Ослику не хотелось возвращаться, хотя солнце уже садилось, — тут было так хорошо! Но, увидев отплывающую лодку, он забеспокоился, подбежал к воде, тут же отпрянул и печальными глазами поглядел на ускользавшую лодку и на горланивших парней, размахивавших веслами. Лодка исчезла.

Вернутся, подумал ослик, хотя сердце его билось тревожно, неровно, и даже изумрудная радость роскошной травы перестала веселить.

Наступила ночь, душная, комариная, потная ночь. Ослик уснул. Ему приснилось, что стоит он в своем стойле на дворе у старика, приснилось дребезжащее утреннее ворчание сапожника, внезапный, незаслуженный ожог хворостиной, и ослик, вдрогнув, проснулся средь ночи. Белые звезды холодно смотрели на него сверху.

Ослик печально вздохнул, отогнал хвостом комарье, опустил голову, вспомнил — когда была у него мать, она ему, малышу, говорила перед сном: постарайся ни о чем не думать и спи спокойно. Но теперь он не мог не думать — он вдруг понял, что совершенно один тут, и испугался. Под утро он заснул еще раз, а проснувшись, долго бездумно вглядывался в еле различимый, размытый синевой моря берег, откуда накануне был увезен. Но сколько он ни вглядывался, не видно было лодки. Ослик задумчиво походил по островку, потом попрыгал, стараясь развеселиться, отогнать прочь тягостные думы. Но все было бесполезно, даже траву щипать не хотелось.

Через несколько дней ослик не на шутку затосковал. Трава тут была сытная, научился он пить соленую воду морскую, но чего-то все-таки не хватало ему. И с каждым днем все сильнее. До боли, до слез не хватало. Своим ослиным умом и ослиным сердцем своим он догадывался, чего именно ему не хватало, но сказать не мог, да и кому здесь скажешь — изредка птица сядет на островок и тотчас улетит, а так все один, один, один… И потому вечерами, подняв морду к звездам, тоскливо кричал ослик, большими грустными глазами уставившись в необъятную темь.

Проходили дни, недели. Ослик привыкал к своему одиночеству, но как-то сник, и, несмотря на то, что был молод и полон сил, его уже не тянуло побегать по траве, попрыгать бесцельно под жарким солнцем на щедрой земле островка, заменившего ослику неспокойный мирок, в котором он жил до сих пор. Он перестал улыбаться, и сердце его с каждым днем билось все ровнее, спокойнее, равнодушнее. Он уже никого не ждал, ни на что не надеялся, не всматривался, как прежде, в зыбкую, голубую даль.

Лето было на исходе. Однажды к островку причалила лодка, и из нее вышли четверо. Двое молодых людей и две девушки. Как были красивы девушки! На их смуглых, крепких, стройных .телах застыли жемчужины морской воды.

Ослик смело вышел им навстречу и на правах хозяина, старожила островка, любезно кивая головой, радостно прядая ушами, приблизился.

— А, смотрите — ослик! — воскликнула одна из девушек и рассмеялась звонко.

— Откуда он тут взялся? — равнодушно спросил парень, пожав плечами, взял свою подружку под руку и пошел с ней туда, откуда ослик вышел им навстречу.

— Он, наверно, весь этот чудный островок загадил, — недовольно произнесла вторая девушка, взяла своего парня за руку, и они тоже ушли куда-то.

Остался ослик один перед пустой лодкой, где лежали только вещи молодых людей. Он осторожно, боязливо, подрагивая на каждом шагу, вошел в воду, понюхал лодку, даже потрогал ее борта своими мягкими губами, и тут снова, как прежде, проснулось в нем сердце, тревожно, в смутном ожидании, счастливо застучало.

А когда вернулись четверо и увидели, как, покорно опустив голову, горячую от солнца, терпеливо ждал их ослик, стоя в лодке, они удивились, посмеялись, потом возмутились — от ослика остро пахло и стоял он на их одежде — и прогнали ослика обратно с лодки на островок. Он нетерпеливо перебирал ногами, боясь зайти в воду, провожал глазами лодку, и все у него внутри печально замирало.

В самом конце лета, в жаркий день, пристала к островку . еще одна лодка, и взрослые мужчины, приехавшие на ней, весь день вели себя, как те молодые ребята, привезшие ослика сюда — пили, громко кричали, размахивали руками, бросали бутылки в воду, а двое из них даже затеяли борьбу, валили друг друга в траву под одобрительный хохот остальных. А когда к вечеру, усталые и охрипшие, вернулись они к лодке, то увидели, как посреди лодки стоял печальный ослик, и по опущенным его глазам можно было понять, что он уже не надеется на удачу, не верит, что они могут взять его с собой, но очень, очень хочет поверить, что они, эти мужчины, — его друзья. Ни один из мужчин, конечно, в глаза ослику не заглядывал, чтобы прочесть все это, они хохоча прогнали его, уселись сами, и скоро лодку поглотили наступившие густые сумерки. Тогда ослик заплакал.

Он стоял, глядя в темноту, и горько, беззвучно плакал, вспоминая домик своего хозяина, скудную травку у этого домика, ворчание старика, острый запах кожи из его будки, обжигающее прикосновение его хворостины…

В середине сентября начались дожди, и не стало лодок, изредка приезжавших на островок в жаркие дни. В октябре дожди перестали пахнуть уходящим летом, дул свирепый северный ветер — хазри, швыряя ослику в глаза гроздья колючей, пресной влаги. Ослик бегал по островку взад и вперед, чтобы хоть немножко согреться, — укрыться тут было негде, самые высокие кусты доходили ему до морды, — ненадолго согревался, снова пускался бежать и, тяжело отдуваясь под дождем и ветром, с тоской вспоминал свое теплое стойло, в тишину которого по утрам вторгался дребезжащий человеческий голос.

И самые светлые воспоминания его были связаны с людьми, которых ему за свой короткий век приходилось видеть на земле, — он думал о старике хозяине, о людях, почти одних и тех же людях, встречавшихся им по пути за те несколько месяцев, что возил ослик старого сапожника до его будки из дому и обратно, думал он и о парнях, привезших его на этот проклятый и чудный островок, где он познал горечь свободы и одиночества, думал о тех четверых молодых людях, пробывших тут несколько часов, и о мужчинах, прогнавших его из лодки. И обо всех этих людях он думал тепло и немножко с грустью. Ослик верил, что все они — его друзья, хоть они этого и не знают.

А потом наступила зима.

Сказка про осла

(из книги “Ты умеешь хорошо учиться?”)

Жил-был осел. Умный. Хороший. И не очень упрямый. Он учился в специальном институте для ослов. Изучал сельское хозяйство, психологию ослов, людей и другой скотины, иностранные языки и математику.

Однажды он пошел гулять. И в лесу около источника волшебной воды увидел зайца. Заяц шевелил ушами. Осел поздоровался с ним и спросил:

– Что ты тут делаешь?

–  А я из параллельного мира, – ответил заяц и сделал несколько прыжков, приблизившись и улыбаясь.

– Ну и как там у вас в параллельном мире? – поинтересовался осел.

– Неплохо.

– А ослы у вас есть?

– Сколько угодно. Полно.

– Как интересно! И чем же они у вас занимаются?

– Их используют для перевозки грузов, для верховой езды… ну… еще в цирке иногда, – сказал заяц. – А вообще у нас слово «осел» означает «тупой», «глупый» и «упрямый».

– Какой ужас! Ты, наверное, живешь в аду?! У вас, небось, и физические меры наказания к ослам применяют?!

– Конечно! Бьют палками, кнутами, ногами… А как же еще?! – высокомерно наморщив нос, ответил зайчик.

– А у нас вот ослов все уважают. Многие директора заводов и учителя, министры и банкиры, артисты и юристы  – чистокровные ослы разных пород. А в науке у нас ослов больше, чем людей! Много ослов и в медицине, и в сельском хозяйстве, и в других профессиях. Мы уступаем людям там, где требуется ловкость рук, но что касается интеллекта и коммуникабельности, то мы не хуже их. И никто нас не оскорбляет! – рассказал осел взволнованно.

– Ну… у вас, видно, эволюция и история по-другому пошли, – молвил заяц задумчиво.

– А почему? Может быть, дело в эффективных методах обучениях?

– Трудно сказать. Я не стратег и не аналитик, – ответил зайчик, нюхая волшебную воду, текущую ручейком из источника. – А эту воду можно пить?

– Можно. Она способствует прояснению ума и развитию интеллекта. У нас много таких родников, – объяснил осел дружелюбно.

– Вот бы нам такой водички! – вздохнул заяц. – Тогда бы, может, ослов у нас меньше стало.

– Чего?! – вздрогнул его собеседник. – Ты желаешь уничтожить породу ослов?!

– Ну… это я так выразился неудачно, – попытался замять свою оплошность заяц. – Я хотел сказать, что тогда все пили бы и умнели бы…

­– Эх, если бы все было так просто! Выпил и поумнел! – покачал головой осел. – Нужно еще личное стремление, труд, творчество…

– Знаешь, что?! Я расскажу в своем мире об ослах твоего мира, – вдруг вдохновился зайчик. – И людям расскажу, и ослам, и другим зверям и птичкам… А ты расскажи у себя тут. В газетах напиши, в книгах…

– Хорошая мысль! – одобрил осел. – Это будет взаимодействие параллельных культур. Глобальный экологический консенсус!

– Чего?! – испуганно присел зайчик, прижав ушки к спине.

– Эх, люблю я изъясняться сложными словами! – усмехнулся осел. – Это от высшего образования. Проще говоря, мы будем больше знать друг о друге. И от этого многое, может, изменится к лучшему. А как ты попал в наш мир?

– Меня к вам один наш волшебник забросил. На часок. Скоро я уже обратно отправлюсь. Дай хоть водички вашей волшебной напьюсь! – с этими словами заяц опустил мордочку к воде и начал пить. Осел наблюдал за ним, одобрительно шевеля ушами и помахивая хвостом.

Напившись, зайчик удивлено сказал:

– Я умнею прямо на глазах!

– Не гордись! – предупредил его осел. – Помнишь историю про двух осликов и про Ошейник Всевластия? Будь скромнее!

– Хорошо, – пообещал заяц и начал таять в воздухе. И исчез совсем.

Осел постоял, подумал, попил воды из ручейка и , задумавшись, пошел в город. Он шел и размышлял: «Вот диво! Чего только в мире не бывает! Каких только противоречий! Надо мне проинформировать общественность».

На опушке леса он остановился. И вдруг понял, что сочинил стихотворение. Оно просто всплыло у него в голове:

«Я осел. Ну и что ж?!

Зато я на себя похож!

Я не мутант.

Я талант».

«Интересные стихи, – подумал осел. – Это акт нового искусства, объединяющего наши два мира». И он пошел в город.

Ослик и роза

Станислав Алов

Давным-давно на полке со старыми ворчливыми книгами стоял себе серый плюшевый ослик. Ему было одиноко и скучно. Книги лишь посмеивались над ним, изредка отрываясь от важных философских споров.

Но однажды в доме зашумело, полилась музыка, замелькали разноцветные гости. И вдруг на полке рядом с осликом очутилась маленькая прекрасная хрустальная роза. Она помолчала для приличия, потом поинтересовалась:

— Конь?

— Ну, что-то вроде, — ответил ослик, смутившись.

— Знаешь, — заметила роза, эффектно сверкнув всеми лепестками, — мне всегда нравились лошади.

— А ослы? — тихо поинтересовался ослик.

Но роза не расслышала и продолжала, сверкая все ярче и ярче:

— Я бы даже сказала, что люблю лошадей.

— Правда?

Но тут в комнате задремал свет. Большие старые часы сказали:

— Динь-дон. Пора спать.

Спокойной ночи, — сказал ослик.

— Спокойной ночи, — прошептала роза.

«Она похожа на настоящую розу, — думал ослик, засыпая. — Я таких никогда здесь не видел — только на картинке в одной из книг. Но это просто свет так падает. Она всего лишь из хрусталя, а я из плюша. Мы — игрушки и больше ничего».

«Какой чудный ослик, — думала роза, прикрыв лепестки. — Такой красивый и добрый, как настоящий конь. Как обидно, что мы не можем двигаться. Я бы так хотела подойти к нему чуть ближе».

На утро ослик проснулся как будто чуточку другим и первым делом увидел, как солнце нежно играет на стебле его розы, точно улыбка.

«Я подумал: моя роза? Как странно», — отметил он про себя. А еще ослик заметил, что она стоит будто бы немного ближе к нему.

— Доброе утро, — сказал ослик удивленно. — Мне показалось, или ты сдвинулась с места?

— Доброе утро. Конечно показалось. Игрушки ведь не двигаются. Ты же знаешь.

— Конечно… Подожди, — опомнился ослик и сделал маленький шажок в сторону прекрасной переполненной солнцем розы. — Это же глупости. Кто это сказал?

— Спроси у старых часов, — уверенно проговорила роза, не замечая, как сама продвигается вперед к серому ослику. — Это знают все.

«Мне страшно, — подумал ослик. — Так хорошо, что страшно. Я боюсь к ней подойти. Если я поверю в то, что я — не игрушка, потом мне станет больно».

«Я — только хрустальная роза, — подумала роза. — Я могу лишь отражать чужую красоту и собирать кусочки света. Что со мной происходит? Я не верю. Не верю».

В этот момент запело старое радио.

— Давай потанцуем, — неожиданно для себя самой предложила роза.

— Конечно, — согласился ослик и смело зашагал к ней.

— Только осторожней, — предупредила она. — Я ведь все-таки из хрусталя.

— Конечно, — пообещал ослик, ощущая ее нежную хрупкость как свою собственную.

И они танцевали, танцевали даже тогда, когда устала музыка, танцевали, пока не зажмурился свет.

«Странно, — думал ослик засыпая и легонько посапывая. — Она такая теплая. Стекло не бывает таким. Хотя и игрушки не танцуют».

«Он и вправду добрый, мягкий, — думала роза, прикрыв чуть теплые лепестки. — Этот ослик не хочет разбить меня. Но я так нежно устроена. ..»

Спокойной ночи, — сказал ослик.

— Спокойной ночи, — прошептала роза.

«Она похожа на настоящую розу, — думал ослик, засыпая. — Я таких никогда здесь не видел — только на картинке в одной из книг. Но это просто свет так падает. Она всего лишь из хрусталя, а я из плюша. Мы — игрушки и больше ничего».

«Какой чудный ослик, — думала роза, прикрыв лепестки. — Такой красивый и добрый, как настоящий конь. Как обидно, что мы не можем двигаться. Я бы так хотела подойти к нему чуть ближе».

На утро ослик проснулся как будто чуточку другим и первым делом увидел, как солнце нежно играет на стебле его розы, точно улыбка.

«Я подумал: моя роза? Как странно», — отметил он про себя. А еще ослик заметил, что она стоит будто бы немного ближе к нему.

— Доброе утро, — сказал ослик удивленно. — Мне показалось, или ты сдвинулась с места?

— Доброе утро. Конечно показалось. Игрушки ведь не двигаются. Ты же знаешь.

— Конечно… Подожди, — опомнился ослик и сделал маленький шажок в сторону прекрасной переполненной солнцем розы. — Это же глупости. Кто это сказал?

— Спроси у старых часов, — уверенно проговорила роза, не замечая, как сама продвигается вперед к серому ослику. — Это знают все.

«Мне страшно, — подумал ослик. — Так хорошо, что страшно. Я боюсь к ней подойти. Если я поверю в то, что я — не игрушка, потом мне станет больно».

«Я — только хрустальная роза, — подумала роза. — Я могу лишь отражать чужую красоту и собирать кусочки света. Что со мной происходит? Я не верю. Не верю».

В этот момент запело старое радио.

— Давай потанцуем, — неожиданно для себя самой предложила роза.

— Конечно, — согласился ослик и смело зашагал к ней.

— Только осторожней, — предупредила она. — Я ведь все-таки из хрусталя.

— Конечно, — пообещал ослик, ощущая ее нежную хрупкость как свою собственную.

И они танцевали, танцевали даже тогда, когда устала музыка, танцевали, пока не зажмурился свет.

«Странно, — думал ослик засыпая и легонько посапывая. — Она такая теплая. Стекло не бывает таким. Хотя и игрушки не танцуют».

«Он и вправду добрый, мягкий, — думала роза, прикрыв чуть теплые лепестки. — Этот ослик не хочет разбить меня. Но я так нежно устроена. ..»

«Она похожа на настоящую розу, — думал ослик, засыпая. — Я таких никогда здесь не видел — только на картинке в одной из книг. Но это просто свет так падает. Она всего лишь из хрусталя, а я из плюша. Мы — игрушки и больше ничего».

«Какой чудный ослик, — думала роза, прикрыв лепестки. — Такой красивый и добрый, как настоящий конь. Как обидно, что мы не можем двигаться. Я бы так хотела подойти к нему чуть ближе».

На утро ослик проснулся как будто чуточку другим и первым делом увидел, как солнце нежно играет на стебле его розы, точно улыбка.

«Я подумал: моя роза? Как странно», — отметил он про себя. А еще ослик заметил, что она стоит будто бы немного ближе к нему.

— Доброе утро, — сказал ослик удивленно. — Мне показалось, или ты сдвинулась с места?

Доброе утро. Конечно показалось. Игрушки ведь не двигаются. Ты же знаешь.

— Конечно… Подожди, — опомнился ослик и сделал маленький шажок в сторону прекрасной переполненной солнцем розы. — Это же глупости. Кто это сказал?

— Спроси у старых часов, — уверенно проговорила роза, не замечая, как сама продвигается вперед к серому ослику. — Это знают все.

«Мне страшно, — подумал ослик. — Так хорошо, что страшно. Я боюсь к ней подойти. Если я поверю в то, что я — не игрушка, потом мне станет больно».

«Я — только хрустальная роза, — подумала роза. — Я могу лишь отражать чужую красоту и собирать кусочки света. Что со мной происходит? Я не верю. Не верю».

В этот момент запело старое радио.

Давай потанцуем, — неожиданно для себя самой предложила роза.

— Конечно, — согласился ослик и смело зашагал к ней.

— Только осторожней, — предупредила она. — Я ведь все-таки из хрусталя.

— Конечно, — пообещал ослик, ощущая ее нежную хрупкость как свою собственную.

И они танцевали, танцевали даже тогда, когда устала музыка, танцевали, пока не зажмурился свет.

«Странно, — думал ослик засыпая и легонько посапывая. — Она такая теплая. Стекло не бывает таким. Хотя и игрушки не танцуют».

«Он и вправду добрый, мягкий, — думала роза, прикрыв чуть теплые лепестки. — Этот ослик не хочет разбить меня. Но я так нежно устроена. ..»

Плюшевому ослику снилась виденная в одной из книг солнечная поляна, по которой он радостно бегал, вдыхая разноцветные ароматы, покуда не заметил посередине маленькую алую-алую розу и не узнал ее. Тогда он испугался, что случайно затопчет свой цветок, остановился и понял, что… дышит, что у него настоящая шерстка, что он — настоящий.

Хрустальной розе снилось, что она зеленеет, навсегда теряя прозрачность стекла, затем краснеет — то ли от смущения, то ли от солнца, растекающегося по поляне, словно улыбка. А рядом стоит ее ослик и глядит на нее большими родными глазами.

— Динь-дон. Новый день, — громко сообщили старые часы. Ослик приоткрыл веки и сразу же увидел, как его роза, счастливая, зелеными стеблями поправляет алые лепестки, довольно разглядывая себя в стекле полки.

— Ты живая! — закричал он. — Вы видите? — обратился он к пыльным книгам.

— Что? — скептически проворчали те.

— Моя роза — живая! Она — не игрушка!

— Хрусталь есть хрусталь. Это неопровержимый факт. Симпатичная, конечно. Только, дружок, в чепуху не верь

А, ну вас. Одна пыль и только.

Книги важно и грозно зашебуршали страницами, но вскоре замолчали, посмеиваясь, лишь переглянулись между собою: мол, осел — ну что с него взять.

Ослик подошел к розе. Она нежно коснулась стеблем его гладкой шерстки.

— У тебя сердце бьется, — прошептала она.

— Да. Так…

— Что?

— Я не знаю. Этого не может быть.

— Что? Скажи.

— Так мы. .. мы — не игрушки?

И в этот момент их привычная полка взяла и растворилась в комнате, комната растворилась в окне с небом, а после растворилось и окно. Они очутились на солнечной поляне. Конечно. Где же еще быть ослику с бьющимся сердцем и маленькой розе с алой-алой улыбкой?

— Я. .. — прошептала роза.

— Что? — спросил ослик.

— Я…

— Что? Скажи.

— Я люблю ослика.

Ослик сел на траву и заплакал.

— За что? — тихо спросил он.

— У него родные глаза.

Роза еще больше покраснела. Ее юные лепестки светились — то ли от солнца, то ли от нежности.

— Но ведь я — не конь.

— А мне и не нужен конь. Мне нужен ослик.

— Я. .. — потупился ослик, глядя в землю.

— Что?

— Я. .. я люблю розу.

Роза раскрыла свой бутон, чтобы лучше слышать.

— За что? — спросила она и заплакала, роняя нектар на свои же мягкие шипы.

— У нее алая-алая улыбка. Я ждал ее всю жизнь.

— А я ждала ослика.

Так они сидели долго-долго — даже еще дольше, жадно глядя друг на друга, и не могли насмотреться. Все стало ясно. Солнце светило потому, что у ослика была роза. Птицы пели потому, что у розы был ослик. Трава была зеленой потому, что ослик был розой. Небо было голубым потому, что роза была осликом. Мир был ласковым и нежным, как дитя, потому… потому, что он и всегда был таким — надо было только это почувствовать.

Сначала рядом с ними пропорхнула рыжая бабочка и прошелестела:

— Вы — самые красивые.

Потом прискакал кузнечик и завистливо прострекотал:

— Сч-сч-счастливые!

После из кустов зафырчал старый еж:

— Роза и осел. Фр-р. Странная пара. Он пропыхтел мимо них и добавил:

— Не верьте, фр-р, тому, кто так скажет.

Вот так они и жили не солнечной поляне: серый ослик и маленькая роза. День растворялся в неделе, неделя — в месяце, месяц — в году. Пока однажды под вечер…

— Ты помнишь? — спросил ослик.

— Что? — переспросила роза.

— Мы, кажется, когда-то были игрушками на полке.

— Нет. Я этого не помню. С чего ты взял?

— Не знаю. Наверное, мне это снилось.

— Конечно. Мне тоже как будто снилось что-то похожее.

— Странные бывают сны.

— Да. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— Динь-дон. Новый день, — сказали старые часы.

На полке с пыльными ворчливыми книгами стоял себе серый плюшевый ослик. Рядом сверкала на солнце прекрасная хрустальная роза.

— Я. .. — сказал ослик с родными глазами.

— Что? — спросила маленькая роза с алой-алой улыбкой.